Одри Хорн

***

2009-04-27T00:17:28Z

Разные доли - формальные признаки такта,
Точные рифмы - формальные признаки боли.
Всё не закончится эта зима в Муми-доле,
Солнышко, спи, надо перетерпеть ее как-то

Чтобы летели весенние птицы легато
И карусель заливалась, болели колени,
Чтоб уносили к чертям расписные олени,
Были родители молоды и не женаты

Помню похожую на перестрелку в Палермо
Брань, а за ней пустоту двухзеркального шкапа,
Как на прощанье блеснули с плеча муми-папы
Звезды, которые сходятся вечно неверно.

Звезды, которые вечно глядят удивленно
В мир, где рассохлись от времени рамки приличий,
И Муми-юлин пирог на плите ежевичен.
Тонкими пальцами тянутся темные клены

К брюху небесному, боговым виолончелям,
Чтобы дрожала земля от парадных раскатов,
Чтобы весенние капли стучали стаккато
И заходились качели что скрипка - Канчели

Солнышко, нам уготована лучшая доля:
Лодка любви не найдет на гитарные рифы,
Мы не погибнем под пулями точечной рифмы -
Нас уничтожит формально весна в Муми-доле

~Ты так похож на изгнанного принца~

2009-01-28T22:06:46Z

Не говори что у тебя есть принцип
Все принципы нелепы и странны
Ты так похож на изгнанного принца
Какой-нибудь заснеженной страны

Что выстояла матом да молитвой
И этот белый шрамик под губой
Неосторожно нанесенный бритвой
В каком-то смысле тоже боевой

За право быть беспрекословно первым
(Такое получалось раз иной)
Чтоб золотонебесные резервы
Раздаривать инфантам по одной

И с мельницами ветреными биться
И без ружья охотиться на ведьм
Доказывать что существуют принцы
Наивные принецессы верят ведь

Стоишь такой непобедимый вроде
Да жизнью перекручен намертво
А в этих землях август верховодит
И солнечная армия его

Тебе осталось небо нараспашку
Нецарского одра примятый край
Я нарисую для тебя барашка
А ты вопросов мне не задавай

Покуда приручил бери и царствуй
И где-нибудь в межкомнатной глуши
Я превращусь в случайное лекарство
Для организма а не для души

***

2009-01-08T21:41:34Z

Если он правда не умер а где-нибудь спит
Ты разбуди его Боже и благослови
Не существует отныне пятерки Уолл-Стрит
Не существует спасения даже в любви

Лодка разбилась о быт и назад не доплыть
Утром из кипени вытянет старый рыбак
Если дарована жизнь ее надо прожить
Господи только нигде не написано как

Если принять одиночество за благодать
Можно обманывать время еще и еще
Только я тоже игрок и хочу рисковать
Было бы только плечо
Да такое плечо

Чтобы не страшно и не выбивали из сил
Сны где c высот незнакомого мне этажа
Видно как ползает между оплывших могил
Пьяная и одинокая в доску душа

***

2008-09-28T15:48:39Z

И снова на слуху господне имя
В такие дни мой пламенный камрад
Влюбленные не улежат живыми
В былье высоком в стрёкоте цикад

Задвижутся едва в прицеле сбитом
И пропадут за царственный гамбит
За черный шельф недвижимый как битум
Ракету заряженную в зенит

Так быть на этой карте метастазам
Пока больная кровь не оттечет
От мозга от горящего Кавказа
от важного чего-нибудь еще

Ну а покуда в танках будет глухо
Поэту в однокомнатном тылу
Не изменяя голоса и слуха
Писать не к ним придется а к столу

О том что здесь неразличимы звуки
Военный свет не бьет из темноты
Знакомой трассы где по обе руки
Дрожит метлица клонятся кресты

***

2008-06-15T22:46:16Z

Если тебя я покину то городом голым
Или межою меж тлена пшеничного жнива
Ты побредешь умирать мой униженный Голем
И разумеется сделаешь это красиво

Робко сотрешь рукавом надоевшее слово
С бледного лба понимая конечно подспудно
Что умирать уж столетье как стало не ново
Что одиночество в общем-то тоже не трудно

Там за граненым глотком обжигающей горькой
Рыбьим ребром или словом оставшимся в горле
Можно увидеть как в мятой божественной койке
Спит одинокий и всеми покинутый Горний

КИРИЛЛУ

2008-04-01T22:03:14Z

На венки у знакомых заняли
Под косынки собрали космы
То ли это все наказание
То ли год теперь високосный

То ли в этой январской стыни
В леденящем ее терроре
Шепчет Бог на своей латыни
Aut vincere aut mori

Только этим жизнь и убога
Что по сути лишь полумера
Потому ты уходишь к Богу
Победитель уходит первым

И стоять не хватает силы
И дрожать не хватает дрожи
Потому что лежишь красивый
И немножко меня моложе

__________________
* Или победа, или смерть

2 MUTLU YILMAZ

2008-04-01T22:02:28Z

даже отсюда (с пирса) видно - маленькая смоковница
борется с камнем, тянется неудержимо в небесную серь
боже мой, в этом тощем платьице я словно твоя любовница -
приросла, прижалась, и очень боюсь теперь,
что доски не так крепки как твои объятия,
что Господь сотворил меня из неправильного ребра,
что ловить в ладошку курортные звезды - бесполезное предприятие,
что на ужин маисовые лепешки жует уже ненасытная немчура.
завтра опять весь день в небе будет дрожать желточек,
огромные рыбы будут молчать о том, что я тебя полюбила
в самолете буду писать о тебе по-русски, где-нибудь между строчек,
о чем бы мне море не пело под крылом допотопного ИЛа
знаешь, я пропала, словно глупая птица в мясорубке лопастей...
зачем ты целуешь меня в лоб, как целуют покойников?
отвечаешь: а еще детей.

(2007)

* * *

2008-04-01T22:01:32Z

ни пылкого сердца ни благонадежной руки
ни мудрости бабьей нажить не успела
измучена
давай просто плыть по течению
этой реки
пока нас не вынесет к пенному морю излучина
Там буду тебе Афродитой богиней на час
без роду без племени без настоящего имени

возьми меня за руку
то что меж нами сейчас
шутник бы наверно назвал органической химией

(2007)

NO NAME

2008-04-01T22:00:36Z

пусти меня в далекий край подводный
под океанский кубовый муар
где я не одинока а свободна
и жизнь моя не больше чем пиар

где холода не сдергивают грубо
с рябин усталых кумачовых бус
где ты мои полусухие губы
не пробовал как сомелье на вкус

я стану жить не ведая не зная
ахматовского сора и стыда
и ни строка моя ни запятая
написаны не будут никогда

ведь нет нужды ни в образе ни в слове
на этой бесполезной глубине
гляди же сколько маленьких любовей
дождинок на кленовой пятерне
беспечно рассыпается на нищем
землистом подмосковном полотне

я буду жить блаженнее и чище
на самом дне морском
на самом дне

(2006)

TO LOKKI W.

2008-04-01T21:59:35Z

Стоишь, - кириллический ферт! - подпираешь бока,
Заглавная буква во весь поэтический рост!
И, сбитые в гурты, над Буквой ползут облака,
В глаза осыпаются снегом – American Frost.
А помнишь, казалось, кириллицу не одолеть?
Аорист не взять, и не выстрадать выпавшей доли?
ЗаШтатная Раша, бескрайняя степь-гололедь,
Где ты - то ли Герда горячая, юная, то ли
Сама Королева, и правишь на кухне обед,
И правишь ночами последний заплаканный дактиль:
Работает образ, и даже сложился портрет -
Конечно, красив и влюблен, и конечно, абстрактен.
У жизни изящные шутки, свои чудеса:
Шагнешь - ну а там уже пролито чертово масло.
Прислушайся: в след тебе лесо- шумит полоса
уже неразборчиво, тихо и неполногласно.

(2006)

Я Ж ОСТАЮСЬ...

2008-04-01T21:58:40Z

В. П.

Когда собираешься выйти войной,
Стоять против ветра, поп-музыки, власти -
Ты сам себе маршал и сам рядовой,
Твоею - горячей, моей - болевой
Становится точка отчасти.

Я ж остаюсь.

Вываривать травы, грешить ворожбой,
Ждать не на бесславном щите.
Здесь каждый не мертвый, но и не живой,
Здесь каждый сбивается с лая на вой,
К Харону идет в нищете.

Я ж остаюсь.

Трехдонный по щепам сбирать, как и Ной,
Двоим несчастливым ковчег.
Пусть мир не спасет всемогущий иной,
И в небо уйдет за седьмою трубой
Последний земной человек

Я ж остаюсь...
...с тобой

(2006)

Московская готика

2008-04-01T21:57:46Z

Подумай о главном, и плавно каретка пойдет
Кибиткой усталой к звоночку по голому нерву.
Ты, станется, станешь с годами порядочной стервой,
И будешь вытравливать в ванной морщинок налёт.
И будешь зимой соляною ползти через двор
На еле живые огни полуночного дома,
Пока еще зрячи глаза, и пока миелома
Еще не сломила, не вынесла свой приговор.
Не бросила под ноги сотни дорог и путей
Неисповедимых, трамвайных старуха-разлука.
Тебе не придется пропеть колыбельные внукам,
Родишь одного, а не двух (как мечтала) детей.
И ты не узнаешь, как старчески охнет кровать,
И с крошкой зубною смешается имя Господне -
Он будет во влажном от крови солдатском исподнем
В таежном безмолвии Родине долг отдавать.
И писем не будет - в раю все и так хорошо,
Не станет домашних обманывать двоечный почерк.
Еще не расписаны ручки, и ровною строчкой
Меж морем и небом пылает шарлаховый шов.
И не распеваются ливни в скрипичном ключе
Над индустриальной окраиной так безразлично.
Твой монументальный и черный, твой аутентичный
Еще не осел обелиск. И не более чем
Пустая затея - надеяться выжить и вышить
Мережкою линию жизни по краю платка,
И верить, что оная выйдет не так коротка,
Длиннее и ярче, чем нам уготовили свыше.

(2006)

Аэробатика

2008-04-01T21:56:46Z

И.К.

Он не приживется с тобою. Не станет смиренно
сносить эту осень и в твой амфибрахий ложиться,
покуда строка неуверенна, мертворожденна,
и с бледного неба без вывиха чашки коленной
во влажные травы ему не дано приземлиться.

Чем шляпка соломенней, девичье платье винтажней,
Тем аэробатика слаще, безумнее сцена:
Вполпьяна петляет его самолетик бумажный,
Пилот он неважный, но это, конечно, не важно, -
Меж прошлым и будущим "МиГ". Боевой. Драгоценный.

Ему бы небесные пенки снимать и тугие
молочные петли вязать в невозможной лазури,
стремительно выйти в слои атмосферы другие...
И выйти за дверь.
И рассеяться в этой цезуре.

Напрасный букет полевой собирала меж делом,
и платье шумело, и грезилось - будешь любима.
Но нынче от прочего ты отбиваешь пробелом
"любовь", что как небо бескрайнее - неотменима.

(2006)

ЛЮ

2008-04-01T21:55:31Z

Начала говорить, и случайно споткнулась на «лю…»
Ничего не изменится, ветер не в парус, покуда
Ты молчишь на краю, на не застланном пледом краю,
И от берега к Берингу в мойке мотает посуду.
От чела к животу, а потом от плеча до плеча, -
Увенчаешь зарок – никогда в этот дом не вернуться,
Не услышать прощальную музыку в звоне ключа,
Что как рыба на льду, успокоился в кухне на блюдце.
И не выплыть: не вымолвить слова, не вымолить плот,
Не утечь по артериям русским в деревни босые.
Не набить перепрелой землею распахнутый рот,
Чтоб навеки уснуть в буколическом поле России.
Мне бы вмерзнуть в бумажные простыни, словно в снега,
Где затеряна грубым рубцом одинокая складка.
Мне бы верить, что я дорога, что тебе дорога,
Что я вымолчу, выплачу «лю…» навсегда, без остатка…

(2005)

Татьяна расплачется

2008-04-01T21:54:35Z

Татьяна расплачется. Все, что осталось Татьяне
В наследство от прежних амуров – лишь плакать навзрыд.
Последний Татьянин Татьяной душевно был ранен,
А может быть (кто его знает?) и вовсе убит.
Татьяне осталось листать на досуге альбомы,
на снимках себя узнавая в морской бирюзе.
Бродить по бульварам, впадая в январскую кому,
А дома - настаивать снова свой смех на слезе.
Татьяна не рада подругам, подаркам, зарплате,
Не рада гаданиям (выпал червонный валет).
Татьяна расплачется. Кто же Татьяне заплатит
За клин упорхнувших, впустую растраченных лет?

(2005)

OIL'е ЛУКОЙЛе

2008-04-01T21:53:06Z

Они только что покурили в постели.

Поцелуев, мелкий служащий и редкий бесстыдник, смотрел в безнадежно белый потолок и силою своего воображения рисовал там график динамики роста акций ЛУКОЙЛа за текущий месяц. ЛУКОЙЛ карабкался по графику куда следует, и это натурально приводило Поцелуева в радостное возбуждение. Недавно на тыщу долларов он прикупил активов компании, и всего за несколько дней тыща долларов прибавила в весе 36 рублей, сделав Поцелуева обладателем теперь уже 13 акций ЛУКОЙЛа. Так что он сразу стал большим человеком, всамделишным акционером крупной компании. 13 акций ЛУКОЙЛа – это вам не хухры-мухры!

Вот, положим, Галочка: разве понимает она, какая крупная фигура финансового мира торжественно заломила руку под голову на том конце несвежей постели? Не знает. Не знает, что Поцелуев обязательно дождется пробоя ЛУКОЙЛом максимума, и уж тогда вынесет ко всем чертям этот сидящий у стены в своем советском великолепии сервант галочкиных предков. Это чудище из прессованного ореха больше не посмеет оскорблять своею неказистой внешностью эстетическое чувство Поцелуева. Остро развитое чувство. Чувство, которое Поцелуев всегда стремился проявлять публично.

Скажем, на корпоративных празднествах. В изысканном костюме, который сидит на нем точно впору, как попона на лошади, Поцелуев обыкновенно становился у праздничного стола, и уверенной рукою бросал в бокал несколько капель душистого красного вина из бутылки, намекающей своею внешностью на знатную выдержку. Затем крепко зажмуривался, чтобы активизировать все рецепторы, все клетки мозга, и яркий винный аромат смог проникнуть в самые потаенные уголки организма. Потом, как заправский сомелье, Поцелуев приникал губами к бокалу, чтобы бурбон, или мерло, или как его там, густого бурого цвета, мягко коснулся языка, нёба, и опустился на дно, в глубину, оставив терпкое, волнующее послевкусие. И не имеет значения, что через полтора часа непослушные члены Поцелуева уже были разбросаны в самом темном углу залы, дорогой пиджак запаршивел, скукожился галстук… Зато пантомиму с вином не забудут еще долго. И скажут где-нибудь в кулуарах, или на вечерах, или в курилках случайно уронят: «Поцелуев – эстет».

И это станет для него большой наградой, почище премии Альберта Нобеля. Поцелуев уважал Альберта Нобеля полной душою, ведь тот некогда заправлял крупнейшим в Российской Империи нефтяным товариществом.

Но знал бы кто-нибудь, ценою каких душевных потрясений брал Поцелуев фондовый рынок! Он сменил четырех брокеров и никак не унимался: с открытием торгов звонил пятому и орал, и требовал, и настаивал на росте бумаг ЛУКОЙЛа, а при падении нефтянки охватывался отчаянием совершенным, и даже сообщал злодеям из брокерской компании, что находится на грани самоубивства. Он рычал в трубку, он угрожал расправой. Словом, психическое здоровье Поцелуева было подорвано серьезнейшим образом, и ему пришлось даже поступить в наблюдение уважаемого психолога, академика и доктора наук - Энского.

Случилось это сразу после развода с супругой. Здесь Поцелуев поморщился, и даже вздрогнул чуть-чуть, ведь вместо кривой ЛУКОЙЛа на потолок вторгся ее носастый профиль. Да-да, Поцелуев не забыл, как вертелась она, дебелая, против пыльного трюмо в коридоре, и касалась пухлыми пальцами своих рыхлых бедер, и мечтала громко: «Стриженная… В пол…» А шуба возьми, да и отойди в пользу Галочки! Когда жена это обнаружила, характер у нее испортился. Она как будто даже осела, словно снеговик в марте, и, разумеется, тут же велела гаду пойти вон.

Поцелуев тогда впал в отчаяние невозможное, сердце его надорвалось. Ведь он всегда считал себя человеком тонкой душевной организации. И вообще натурой чрезвычайно впечатлительной, буквально даже поэтической. Еще в студенчестве из каких-то астральных сфер являлась ему ночами Евтерпа, и Поцелуев аккуратно записывал ее словесные выверты в рифму с сильным нажимом, отчего тетрадные листы обыкновенно сворачивались в трубочку. Над этой тетрадью даже плакали. Вот, например, в слове «амбразура» литера «м» размылась совершенно, и лирический герой Поцелуева со всею отвагою встречал свою смерть на «абразуре». А после, если кто укорял Поцелуева за «абразуру» и пошловатый смысловой полутон, привнесенный ею в стих, Поцелуев оскорблялся искренно, и собирал у переносицы свои Маяковские, как ему казалось, брови. И даже лоб его рубила глубокая, злая морщина! Потому что «абразура» равняла Поцелуева с Карамзиным, большим мастером изящной словесности и общепризнанным словотворцем, ежели кто не знает.

Тогда же, кажется, впервые и шевельнулась в Поцелуеве мысль, что нечего ему коснеть в безвестности, и на выведенные из рынка деньги следует издать полноцветный томик. А в самой его сердцевинке напечатать фотографии: поэт Поцелуев в детстве на санках /декабрь 1968 года/; с друзьями на рыбалке /тайное рыбное место, 1999 год/; с бывшей женою /Сочи, 2001 год/. И так захватила, так захлестнула Поцелуева эта мысль, что следующим же утром он отправил в ЛУКОЙЛ еще несколько тыщ долларов и при первом же росте зафиксировал прибыль.

Ах, помнит ли Галочка, как сложив усилия они подбирали фотографии для печати, как ругались с корректором, который настаивал на отсутствии «нежелательных семантических полей в стихотворчестве» и вообще недоброжелательно отзывался о будущей книге, как оплачивали зал в дорогом ресторане для презентации? Тут Поцелуев даже немного повернулся к Галочке и заботливо поправил ей одеяло. Доктор Энский вызвал самых влиятельных критиков: от журнала «Знамение» до газеты «Бытьё», которые пили, ели, разговаривали и снова пили. А потом наблюдали Поцелуева читающим: /Томилися в могилах средь червей…/, /На пьедестале мускул дрогнул…/, /Я облабзал тебя бы всю…/

Но рецензии, которые вышли после, сообщали, что пурпурная жизнь Поцелуева не задалась: что книжица скверна, и единственное, за что можно воздать Поцелуеву, так это за щедрые инвестиции в макулатурную промышленность. И «абразуру» припомнили.

Мелкий служащий и редкий бесстыдник встал с постели и лениво натянул брюки. Через пару часов Галочка наколдует мужу ужин. А пока Поцелуев курил на лестничной клетке, на глазах его выступила предательская влага. Он стер ее кулаком. Потом посмотрел на небо через трещину в оконном стекле: и никаких тебе там кривых, только звезды сплошь. Какие-то до противного настоящие звезды.

/октябрь 2006 – март 2007/

Ничтоже сумняшеся

2008-04-01T21:50:16Z

Шляпкина Вэ Эс тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения нервничала возле машины в лимонном свете июльского солнца. Ее распухший чемодан из мягкой кожи важно сидел под деревом на четырех силиконовых колесиках, а потом кудрявый санитар Вадик уволок его наверх, в пятую хирургию. Все дверцы автомобиля были распахнуты, и маленький человек с жабьими глазами очень суетился в салоне. Вэ Эс в шарлаховом сарафане была неподалеку: по-зимнему бледная и элегантно причесанная, она то и дело хваталась за область сердца. Потом она вообще потребовала себе носилки, и нежно простившись с тем человеком, на них обмерла. Вадик и Алеша унесли.

То есть мне Шляпкина Вэ Эс не понравилась сразу. Потому что она лебезила, будто налаживает с людьми контакт через прикосновение, а потом щупала Алешины бицепсы и снимала с халата Вадика катышки в области грудной клетки. И хихикала, что она везучая, что интересные мужчины к ней тянутся. Вадик и Алеша очень разволновались, и даже обсуждали потом Шляпкину в курилке в похабных, но в чем-то лестных выражениях.

Собою Шляпкина была малюсенькая, ювелирной работы. Лежит тростинкой переломленной на кровати в халатике махровом, нагло раскрытом от бедра. А как иначе? Даже в самые тяжелые минуты жизни Шляпкина выглядела на все сто. Каждый день втирала в щечки молодящие масла, плескала ручки в ароматных растворах, читала только положительную литературу, чтобы не испортить волнениями цвет лица. Положительную литературу в нашем отделении оставляли прошлые больные, и она лежала пачками, и любой ее мог прочитать. «Шуршунчик в бигудях». «Следствие ведет Олимпиада Эдуардовна». «Аказисус». Шляпкина это любила.

Как-то она подарила мне выходную сумочку. Из процедурной увлекла в палату, и подарила. Сказала, что видеть из окна, как безответственно сшитый баул лупит меня по изящной линии бедра для нее совершенно невыносимо. Похвалила мое умение делать уколы, а потом стала расспрашивать об Иване Александровиче.

Иван Александрович - человек положительный. У него мужественный шрам над губой от бритвы, и он очень любит жену по фотографии. Больные ценят его за внимательность, и долго жмут ему руку, когда выписываются. У Ивана Александровича все выписываются, он заслуженный хирург. А женщины, те вообще хотят лечить у него все болезни. Как видят его, хватаются за филейные области, которые у них болят. А Иван Александрович все, конечно, понимает, но все равно внимательно осматривает. Потому что клятву Гиппократа давал.

Сначала Шляпкина Ивана Александровича не заинтересовала, даже не смотря на филейные области. Вэ Эс только издалека наблюдала, как скользит Иван Александрович в бесшумных тапках по коридору, похожий в своем врачебном костюме на большую зеленую рыбину, и закусывала от досады нижнюю губу. А потом садилась с ногами в приемном покое на кушетку - тревожиться. Шляпкина ждала, что большая зеленая рыбина проплывет обратно, в ординаторскую. А рыбина не плыла. Рыбина была на дежурстве. Бесчувственная, жестокая рыбина.

Так Шляпкина тревожилась до обеда, а потом, униженная и оскорбленная, возвращалась в палату, заниматься красотой. И с каждым днем ее пуховая кисть все сильнее вдохновлялась образом Ивана Александровича. И пудра ложилась мягче, и халатик раскрывался бессовестнее. А Иван Александрович, он ведь не железный! Так они и сошлись. И говорили часами о занимательной психологии Фрейда, об изобразительной стилистике фильмов Кубрика, о философии религии Павла Флоренского.

Не сошлись они только в вопросе сущности и понимания души. Иван Александрович заявлял обыкновенно, что он – человек науки, поэтому не может относиться к проблеме серьезно. Что сотни раз людей оперировал, и никакой души внутри них ни разу не видел. И то, что в минуту смерти из людей выходит, тоже на душу совсем не похоже. А, стало быть, нет души. С чисто научной точки зрения, конечно. Но Вэ Эс настаивала, и возмущалась, и даже руку его помещала в область своей грудной клетки, - что-то же внутри трепещет? Но Иван Александрович объяснял это научно. Или поэтически, живописуя Шляпкиной расписную бабочку, что трепыхается в ее груди. Вэ Эс была растоптана такой эрудицией.

Но в вопросе сущности и понимания души была совершенно непреклонна. И даже на операционном столе она держала Ивана Александровича за руку и уверяла, что у нее-то душа есть. Вот он сейчас разрежет, и сам в этом убедится. Но Иван Александрович ничего не нашел. И постеснялся признаться. Просто удалил грыжу.

А через неделю приехал Шляпкин Эдуард Афанасьевич. Он привез Вэ Эс вычурный, безвкусный букет. Его жабьи глаза вращались неторопливо, несвежим платком он удалял с лица желтые капельки пота. Шляпкина слушала его тяжело, а потом откинулась на хрустящие простыни и попросила покоя. Эдуард Афанасьевич вышел вон, пережевывая во рту тихое «Конечно».

Иван Александрович остался не доволен приездом Шляпкина. После он выговаривал об этом Вэ Эс, настаивал, что любящее сердце должно пуще тревожиться, разрываться оно должно. Как же это может быть, чтобы любящий супруг не справился о ее состоянии у самого врача? Как, спрашивается?

Можно сказать, Иван Александрович пришел в бешенство совершенное, и даже кулаком пригрозил куда-то в сторону горизонта. А как только закрыл смену, ушел быстро, по двору наискосок.

Тогда-то и поступила «критическая», сбитая фурой. В реанимацию ее провезли стремительно, укрытую простыней, багровой, как революционный флаг. Двое из ДПС остались в приемной, они то и дело разводили руками. Не знали, кто она такая, никаких документов при ней. А мне поручили срочно звонить Ивану Александровичу, он не раз таких «критических» вытаскивал, опыт у него здесь хороший. Пусть приедет.

Но Иван Александрович приехать отказался. Очень категорично отказался. Потому что дежурство его закончилось. Потому что теперь дежурит Андрей Николаевич и Олег Сергеевич. Потому что он устал. Потому что сейчас – его личное время. Потому что мы все там ему уже на шею сели. И плевал он на Гиппократа. Пусть Гиппократ дежурит, а его следует оставить в покое. Точка.

Правда, через два часа Иван Александрович все таки приехал. И даже пошел в операционную. Там было все кончено. Сначала он смотрел на мертвую женщину молча, а потом заплакал. И еще долго обнимал ее, гладил рассыпчатые волосы и целовал сухие, голубиные руки. Все приговаривал: «Милая…». И укрывал свежей простынею, и горько прощался с ее душой.

Бульвар исполнения желаний

2008-04-01T21:46:47Z

Почти год минул с тех пор, как Мария умерла, а я так и не смог найти в себе силы стереть ее sms. Вот они, все до одной вмерзли в скупую память мобильного телефона, будто сгнившая листва в декабрьский лед. Забавно: тут она разгневана и требует немедленно позвонить, там дружелюбна, просит встретить ее после работы, а здесь пылко признается в своих чувствах… Эти короткие, набранные латиницей строчки с грамматическими промахами, теперь вдруг стали горьким послевкусием былого счастья, слились в один грубый и болезненный шов, разделивший мою жизнь на «до» и «после». Теплый снег настойчиво прилипает к узкому окошку дисплея, а я все смахиваю его влажным рукавом пальто, чтобы заново угадывать слова, которые успел заучить наизусть. Я двигаюсь вперед сквозь мутное снежное варево, в котором сгорбились хрущовки, и думаю о том, что смерть – это всего лишь закономерное обновление мира, остановившийся завод, который больше ничего уже не произведет. Что смерть – постоянное чувство вины перед тем, кому бросил на прощание комок прогорклой от слез земли.

А я живу, ведь мое пустое сердце по инерции продолжает проталкивать кровь по узким фиолетовым трубкам. Оно борется за меня даже тогда, когда я сам перестал за себя бороться. Мое глупое сердце не хочет знать беды и отчаяния, оно хочет верно отстукивать отведенные мне часы.

Получается, я уже давно не принадлежу сам себе. Я принадлежу своему начальнику, России и этому странному городу, где на каждой елке зажглась Та Самая Звезда. А мне остается лишь смирено ждать появления тощей, измученной старухи, что вывернет однажды из-за угла и равнодушно положит мою душу в свой не раз чиненый мешок. Ведь уже почти год я живу с единственной мыслью, - я занимаю чье-то место.

Я приговорен к этой жизни. Жизни, которая бессмысленно бьется во мне.

Я иду один, наблюдая столпотворение снежинок, отчаянно бьющихся в горящие окна. Словно мотыльки летят они на воспаленный свет, а затем безжизненно падают в черное месиво под ногами. Я промочил ноги еще днем, но не тревожусь этим, - мама позаботится. Придумает пряное травяное варево в узкой кухне, станет давать наказы, а потом, когда я зло смахну со стола ее лекарство, закроется у себя, и будет глухо ответствовать из-за двери: «Потом, сынок». И старенький, оставшийся у нее от отца патефон, захлебнется хрипом в тишине неопрятной квартиры.

Когда мать обижается, я всегда сажусь на пол подле двери ее комнаты и силюсь разгадать, какая мелодия спряталась в этом шуме и треске? Пресли или Армстронг? Синатра или Дин? Какой музыкой мать лечит свою боль сегодня?

Мария часто покупала моей матери пластинки. Она с ногами устраивалась на тахте и они вместе наполняли дом звонким щебетом голосов, который вплетался во все эти невозможные блюзы и рок-н-роллы. Марию просто сводили с ума гугнивцы пятидесятых, в кричащих блузах и классических «Levis». Она всегда таскала с собой громоздкий плеер и даже носила старомодное пальто-колокольчик. Каждый свой вечер в нашем доме она заканчивала какой-нибудь импровизацией: с детской легкостью спрыгивала с тахты в центр комнаты, взбивала узкой рукой упругие кольца смоляных волос и изображала что-нибудь вроде Монро. Складывала губки в спелый бутон, нарочно хлопала ресницами и водила плечами. Тогда ее рубашка неважного кроя обыкновенно уходила вправо, и Мария, поправляя ее возле старого зеркала, грозилась купить новую. Но так и не покупала. Так и ходила в той. Потом она уезжала домой, пропадая у метро в облаке снежной крошки, изящная и строгая, будто Жаклин Кеннеди. А я смотрел ей в след и ненавидел себя. Я знал, что не сделаю ее счастливой.

Когда мы возвращались с похорон Марии, моя мать утверждала, будто видела Элвиса Пресли. Божилась, что стоял он совсем недалеко и держал в руках свою пластинку. Тогда я едва успокоил ее: сказал, что наверняка это был гравер, остановившийся вдруг неподалеку, а в руках его была не пластинка, а тетрадь с пометами. В ту минуту я решил, что старуха сошла с ума. К гробу она тоже ни разу не подошла.

Я иду тяжелым, рваным шагом, и замечаю, как таинственно убраны белым ажуром старинные фасады. Как зло смотрят на меня их янтарные глаза. Словно укоряют за то, что не уберег от смерти лучшую из женщин. Что должен был видеть, как точит ее рак. Рак, о котором она молчала.

Я иду уже много часов с одиноким своим попутчиком – слабой тенью, что запуталась под ногами. Но как же хочу я, чтобы кто-нибудь нашел меня здесь, встретил на заснеженной площади. Захмелевший страдалец, который стал бы говорить о женщинах, которых знал, или почтенная дама, недовольная браком. За время пути мне встретился лишь мальчик. В несвежей курточке и брючках меньше нужного размера. Там, на бульваре возле магазинчика антиквара он ел шоколад, то и дело убирая розовыми от мороза пальчиками непослушные волосенки, что выбивались из-под вязаной шапочки и щекотали глаза. Шоколад он жевал обстоятельно, иногда отвлекаясь, чтобы попробовать на вкус и снежинки, а потом снова возвращался к плитке.

Мальчик заметил меня не сразу. Я было уже прошел мимо, а он окликнул меня и, отбросив в рыхлый сугроб блестящую обертку, подбежал. Он улыбался мне, стоял, перекатываясь с носок на пятки, и снег скрипел под его башмаками на все лады. А потом он спросил вдруг - знаю ли я, как называется эта улица? Я ответил – разумеется. Уж не потерялся ли он, если не узнает улицы, где гуляет совсем один? Нет, он не потерялся, но улица эта называется совсем не так, как я думаю. Эта улица называется бульваром Исполнения Желаний. Почему он так решил? Потому что снег здесь слаще, чем на площади. Неужели я не знаю, что сладкий снег выпадает только в Рождество и только на Бульваре Исполнения Желаний? В рождественскую ночь он каждый год выходит из дому и пробует снег. Теперь я должен дать ему руку и загадать заветное желание. Я загадаю, а он станет изо всех сил хотеть, чтобы оно исполнилось.

Он кладет в мою ладонь обе свои ручонки, крепко зажмуривает глаза и сосредоточивается.

Загадал ли я свое желание? Отвечаю – да, загадал. Я загадал его уже очень давно. Мальчик доволен. Но я должен дать ему обещание: никому не рассказывать о сладком снеге. Ведь тогда все захотят отыскать наш Бульвар. Я легко обещаю ему это. Тогда он улыбается, осторожно шагает назад и убегает в сумерки, где кружит вальс бледная метелица.

Я иду вперед, вовлеченный в снежный карнавал, моя шея перехвачена старым шарфом. Я покупаю на площади мандарины и сворачиваю на проспект. Я не верю ни в сладкий снег, ни в рождественские чудеса. Я не верю уже ни во что. Знаю только, что, накрыв стол и задремав на тахте, дома ждет меня мать - такая потерянная и одинокая в грозном величии старых стен. И у нее тоже больше нет надежд.

Я останавливаюсь. Подламываются мои колени. Чуть слышно рыжие мандарины выскальзывают из пакета и катятся вниз по дороге. Одни застывают в снегу, а иные вертятся весело, и спешат дальше, к той последней точке, где должны будут остановиться. И нет никакой возможности догнать их, ведь я чувствую, как исполняется мое заветное желание. Я счастлив.

2 -11 октября 2005

(опубликован в журнале "Kreschatik")